– Не придуривайся, – сказал Кацуба. – Сам все понимаешь.

– Ага, – признался Мазур. – Вещует душа...

– За годы к начальству привыкаешь, как к любимой или там нелюбимой супруге, – менторским тоном сказал Кацуба. – Узнаешь характерные присловья и наперед высчитываешь, каким грядущим ситуациям они соответствуют.

– Сам знаю, – оборвал Мазур.

– То-то. Если он опять припрется и заведет про то, как обожает в Москве проходить по улице генерала Глаголева, хотя они с тем Глаголевым даже не седьмая вода на киселе – дружище, марш вперед, труба зовет...

– Что-то я в прошлый раз за ним этой привычки не заметил, – признался Мазур. – Когда он нас закинул за Полярный круг.

– Тут есть нюансы и оттенки, – совершенно серьезно сказал Кацуба. – По большому счету, с высоты пережитого, нашу полярную эпопею можно назвать рядовой операцией. Не считать же чем-то по-настоящему серьезным любое дело, где нам могли оторвать голову? Нам с тобой ее каждый раз собирались отрывать... На любой п р о г у л к е. Но вот если он заведет про улицу имени однофамильца – верный признак, что работенка предстоит особо пакостная и заковыристая...

– Ладно, тебе виднее, – отмахнулся Мазур, отнюдь не радуясь новой информации о начальстве. – По пивку?

– По пивку...

То ли новоиспеченный подполковник и в самом деле мог накаркать, то ли наработанное чутье, шестое чувство людей его профессии, давало о себе знать – как бы там ни было, Мазур испытал прилив крайне редко приходившего ощущения. Словами его нельзя было определить (как ни изощрялся в свое время доктор Лымарь), а представляло оно нечто среднее между вялым любопытством и унылой тоской, дополнявшимися специфическим нытьем под ложечкой. Так бывает со многими, вот только у всех симптомчики сплошь и рядом разные, зато ошибки никто не делает. «Слепорожденный раб божий Павел прорицает иногда».